- Политика

«Кто угодно может бить людей»: милиционер, уволившийся — о протестах в Беларуси

Екатерина Прокофьева

В самом начале протестов в Беларуси, пока люди, которые не привыкли иметь дело с силовиками, только начинали разбираться, у кого какие униформе (черные — ОМОН, то есть отряды милиции специального назначения, оливковые — спецназовцы МВД, камуфляжные — спецназовцы внутренних войск) , в милицейских рядах началось возмущение в голова. Некоторые, как собеседник Радио Свобода, освободились сразу после выборов, некоторые чуть позже (18 августа Александр Лукашенко подписал указ о награждении более 300 белорусских силовиков медалями «За безупречную службу»). Третьи продолжали освобождаться в сентябре. Несмотря на то, что им приходилось, например, выплачивать неустойку при преждевременном расторжении контракта.

В случае финансовых трудностей таким людям предлагал помочь белорусский IT-предприниматель Никита Микадо, который живет в США (позже он объявил о прекращении своего участия в проектах помощи освобожденным из белорусских силовых органов). Сейчас из силовых структур уже почти никто не освобождается. Собеседник Радио Свобода, который работал в уголовном розыске в одном из белорусских городов, объясняет, почему. Он попросил не называть ни его имени, ни звания, ни города, в котором он сейчас живет, но редакции Радио Свобода известна эта информация. Сейчас бывший милиционер работает таксистом и скучает по любимой работой.

— К вашему увольнения вы интересовались политикой?

— Я был скорее аполитичный. Где когда-то новости я читал, но меня это не волновало.

— Когда и при каких обстоятельствах вы уволились?

— Фактически меня уволили 19 августа, но на работу я перестал выходить 9 августа. Неделю до выборов я дежурил, а потом сказал руководству, что с меня хватит. Сказали, что уволят, я понимал всю серьезность ситуации. 13-го меня попросили больше не выходить и ждать официального приказа.

— По какой статье вас уволили?

— За прогулы. За нарушение условий контракта.

— После каких событий вы приняли это решение?

— Это было еще до выборов. По-моему, в июне, когда мы участвовали в разгонах так называемых цепей солидарности. Когда задержали Бабарыка (Виктор Бабарыка, один из претендентов на участие в президентских выборах в Беларуси, с момента задержания находится под стражей — ред.) И люди в его поддержку выстраивались вдоль дорог. Нас раньше не особенно привлекали к мероприятиям, связанным с охраной общественного порядка, но тогда привлекли, и нам пришлось очень глупо разгонять людей, которые ничего не делали. Тогда в моем сознании все немного изменилось. Уже тогда я решил для себя, что больше в этом не участвую.

— Потому что глупо? Даже насилия никакого не было?

— Нет, какие-то задержания тех, кто не хотел уходить, были. Мы просили людей: «Переходите дорогу». Получается, мы их водили то в одну сторону, они переходят на другую сторону, а потом обратно. Нелепая необоснованная работа, зачем? Если бы я видел, что они нарушают то, тогда да, надо вытеснять, задерживать. А когда люди просто вышли выразить свое несогласие и мирно стоят, не скандируют, даже лозунгов НЕ выкрикивают … Они просто стояли там. А потом на суде говорили, что они хлопали в ладоши, кричали. Это неправда, этого не было.

— Когда представитель силовых структур задерживает или применяет насилие в отношении человека, который просто стоит или идет, за это ему по закону предусмотрена ответственность?

— Если отбросить все эмоции, с которыми я живу эти три месяца, я вообще не понимаю, что сейчас происходит. Работа по гражданским установлена ​​законом, я так работал, но это было не массовое преследование, понимаете, мы работали по бандитам, которые представляли опасность для общества. То, что происходит сейчас, выходит за законные рамки. Силовики не называются, у них лица скрыты. Почему? Сейчас фактически любой у нас может надеть спортивный костюм, балаклаву и выйти в город, бить людей и говорить, что он из милиции. Это полное беззаконие.

— По вашему мнению, были провокации со стороны протестующих?

— Как говорится, все, кто выходит протестовать, проплаченные, они анархисты, радикальные ультралевые или что-то еще. Какой-то процент таких товарищей, безусловно, есть. Он не велик. Условно говоря, с двухтысячного толпы лиц десять таких будет. У нас 8 августа люди вышли к ЦУМа, на улицу Машерова (одни из традиционных мест для демонстраций в Минске — ред.), И в эту толпу влилось человек 20 в черном. Вот по ним было видно, что они настроены изобиловать. И люди, которые вышли протестовать мирно, к ним не присоединились, а обступили их, а те стояли в толпе как белые вороны. И буквально через пять минут они ушли. Были точечные ситуации, разбирали мостовую и бросали камни в сотрудников милиции. Без этого — никуда, и здесь надо работать в рамках законодательства, находить их, вести следствие и так далее. Но то, что мы видим в действительности, — люди убегают, а задерживают женщин, подростков вихапують. Это у меня в голове не укладывается.

— Пытки в стенах милицейских участков можно подтвердить?

— Слушайте, это все задокументировано. Выстраивались «коридоры» из сотрудников милиции, задержанных били ногами, когда они шли. Мы видели избиение дубинками на лавичках, во дворах. Сотрудники Госавтоинспекции задерживали байкеров и били их при всех, не стесняясь, на Немиге (улица в центре Минска — ред.). Мои друзья это подтверждают. Я доверяю тому, что я вижу.

— Как вы оцениваете, много хороших специалистов в рядах милиции, спецслужб?

— Безусловно. В каждой профессии есть и специалисты, и люди, которые попали туда случайно. Мне моя работа нравилась, я ее любил, я ею гордился. Точно так же процентов 70 тех, кто находится там, думаю, любят свою профессию, но все изменилось в один миг. Кто-то не смог мириться с тем, что происходит, и ушел. Кто-то мирится, оправдывая себя, мол, ну я же этого не делал. Ну и что, что ты не делал, когда твои коллеги за стенкой прямо сейчас это делают?

— Вы не жалеете о том, что ушли оттуда?

— В сложившейся ситуации нет. Я скучаю по работе, но в нынешних условиях работать там, носить форму и говорить, что мы защищаем граждан — это не уважать себя.

— При каких условиях вы бы вернуться?

— Да общие условия. Те же, которые выдвигают рабочие, студенты, интеллигенция — новые честные выборы, смена руководства. Пока ничего не изменится, я не смогу туда вернуться.

— Когда вы шли, вас давили?

— Нет, я не почувствовал. Чисто личные мои опасения, но мне никто не угрожал.

— Многие ушли?

— Я не хочу называть конкретную цифру, потому что те, кто хотел заявить об этом, заявили, а те, кто не хотел, остались инкогнито, пусть так и будет.

— Сейчас ситуация усложняется, какие настроения в рядах силовиков?

— К счастью, я больше ни с кем особо не общался после тех событий. Мы, те, кто ушел, тоже не совсем теперь «их парни». Понимаете, чем дольше человек работает в этой структуре, тем больше она убеждает себя в правильности своих поступков. Так работает психология человека. Ее мозг так устроен, что пытается оправдаться. Вряд ли сейчас кто-то из тех, кто остался работать, а не пошел в самом начале, задумывается об этом. А если и задумываются — это единицы.

— И что они говорят себе, когда травят газом пенсионеров?

— Наверное, вот эту песню, все они куплены. У нас же пропаганда так была построена, что они хотят, как в Украине. Хотя как происходило в Украине — никто толком не знает. Хотят стабильности, хотят Майдана, а это все сосланы и оплачены. Им за это платят, значит, это их работа, а наша работа — это прекратить. Обычные ни в чем не замечены граждане сидят дома.

— Ваши бывшие коллеги в это верят?

— Я более чем уверен в этом. Есть небольшой процент остается по другим причинам — близость пенсии, материальные обязательства, — но это все равно соглашение с совестью.

— Вам лично приходилось «при исполнении» совершать поступки, за которые вам сейчас стыдно?

— Были моменты, когда мне хотелось бы вести себя немного корректнее, но в глобальном смысле — нет. Я очень гордился своей работой. Я считал, что мы в уголовном розыске — белая кость всей милиции. Ведь я начинал участковым инспектором, а затем перешел в уголовный розыск. Это была хорошая работа, нужна.

— Чем вы сейчас занимаетесь?

— Работаю водителем.

— На днях Лукашенко заменил министра внутренних дел на нового. Вы рады этому?

— Это вообще ничего не значит. От перемены мест слагаемых сумма не меняется. Любые перестановки … Когда новый министр скажет, что были нарушения, стреляли в журналистов, пытали людей (буквально вчера я видел, как человека задерживали у подъезда, били), тогда это будет иметь смысл.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *