- Политика

Как ФСБ помогает российским телеканалам делать пропаганду

Дмитрий Белоусов, который сейчас живет в Нидерландах, много лет проработал на российском государственном телевидении. В течение нескольких месяцев Белоусов был шеф-редактором НТВ и сценаристом на телеканале РЕН и под руководством Алексея Малкова работал над пропагандистскими «фильмами-разоблачениями» — такими как «Дело в кепке», «Белорусское чудо» и «Либералам — черным налом». В интервью Русской службе Радио Свобода Белоусов рассказал, как производятся российские телеагиткиы, и чувствует сотрудник пропагандистской машины.

Дмитрий, недавно вы дали комментарий для материала издание «Проект» о системе слежения, которая выстроена вокруг Алексея Навального. Другие оппозиционеры и активисты тоже находятся в зоне такого внимания?

На всех есть личное дело в ФСБ. И вот они начали такого рода вещи сливать фактически на ребят по всей стране

— То, что за Навальным следят, и он сам прекрасно об этом знал и об этом открыто говорил в своих эфирах, это вряд ли для кого-то секрет. Об этом много было публикаций. Для меня шоком и последней каплей на этом проекте были материалы о подготовке к муниципальным выборам 2017 года. Если вы помните ту кампанию, тогда «Открытая Россия» заявила публично, что «мы берем ребят практически с улицы». И вот на них тогда нам начали приносить какой-то компромат, материалы слежки, какие-то справки. Вот это была шокирующая вещь. Что называется, на всех есть личное дело в ФСБ. И вот они начали такого рода вещи сливать фактически на ребят по всей стране.

А вы понимаете, зачем это делалось?

Месседж понятен был: если вы лезете в политику, то ждите проблем — за вами следить, что-нибудь вас найдут и то вас дискредитируют

— Меседж понятен был: если вы лезете в политику, то ждите проблем — за вами следить, что-нибудь вас найдут и то вас дискредитируют. Конечно, все эти компроматы (особенно на малозначимых каких персонажей) снимают не для того, чтобы их опубликовать на телевизоре. Они снимаются для того, чтобы людей шантажировать, «брать в оборот», каким-то образом привлекать к работе, чтобы они выполняли задачи ефесбешников, их слушались каким-то образом.

— То есть когда активисты начинают говорить, что за ними ходит «личный ешник», это не паранойя, а реальность?

— Я не знаю, ходят за ними «ешники» или нет. Мы не можем это знать наверняка. Но в этом собственно и заключается цель ФСБ, администрации президента: даже если мы за вами [пока] не следит, то мы можем с вами следить. Конечно же, они не могут следить за всей страной, по всем людьми, которые думают как-то иначе [чем власти]. Месседж в том, что за каждым конкретным человеком они могут следить, если надо. И вы сами видите, эти новости о том, что люди теряют работу, на них заводят какие-то фейковый уголовные дела, в психушку можно попасть, если ты, как шаман этот, идешь выгонять Путина.

Но зачем той же ФСБ или АП это все нужно?

— Вы поймите: ФСБ не имеет права этим заниматься. Откройте федеральный закон о ФСБ. В ФСБ есть конкретный круг задач: они должны охранять границы, вести контрразведку, они должны бороться с терроризмом и организованной преступностью. Плюс им недавно дали еще эти войска ФСО (Федеральная служба охраны России, — ред.). Все! Там нет ничего о политике!

О политике конкретно сказано, что ФСБ не имеет права лезть в политику. Или послушайте, что говорил Бортников (Александр Бортников, директор ФСБ, — ред.) В 2017 году, а он говорил, что ФСБ не связано ни с какими политическими интересами, ни с какими групповыми интересами, это независимая структура. (Глава ФСБ говорил «Сейчас ФСБ России свободна от политического влияния и не обслуживает любые партийные или групповые интересы» — ред.)

Но в реальности по всем этим [политическим] делами мы видим, что они при этом хотят показать в том числе и самих себя в этих делах. Публикуют компромат на оппозиционеров, видео из спальни. Я, например, не понимаю, зачем было публиковать недавно видео с Яшиным.

Они не нашли ничего другого? 10 лет это держали в запасе и — а давай выложим. О чем это говорит? О том, что главная цель — запугать.

— Не для того, чтобы формально оправдать участие ФСБ, оппозиционерам постоянно навешивают якобы контакты с Западом?

— Если бы они нашли что-то … Но не было уголовных дел против того же Навального или Касьянова после того, как в фильме «Касьянов день» были показаны «какие-то встречи с иностранными спонсорами». Почему? Потому что, работая над последними фильмами, я спрашивал Малкова: «А что это за документы? Какой финансовый транш, перевод — но который год у этого документа? » Но в документах, которые были у нас, нигде не стоял год, так что это мог быть какой угодно год и это могла быть вполне законная грантовая поддержка на тот момент. Все это публикуется для создания определенного общественного мнения, для создания атмосферы страха, чтобы те, кто занимается любой оппозиционной деятельностью, чувствовали за собой слежку. Это не значит, что за ними по всем действительно следят.

— Дмитрий, а вы можете рассказать, в каком виде приносили материалы для будущих фильмов? Это были часы слежения и прослушиваний, из которых вы с коллегами выбирали потом то, что потенциально можно использовать?

— Конечно же, нам не приносили всю жизнь Алексея Навального на видео. Они сами выбирали то, что считали интересным. Мне приносили уже расшифровки телефонных переговоров, допустим, или выбранные куски каких-то встреч.

Получается, что у тех, кто организует слежку и прослушивание, есть свой редактор, кто отбирает самые интересные места?

— Судя по масштабам материалов, этим занимается, я думаю, не один человек, а много людей, которые получают за это зарплату. Все эти материалы, которые затем вставлялись в фильм, заливались в сетевую папку проекта, доступ к которой был всего в нескольких человек — в Малкова и еще пару продюсеров. Общий контекст фильма был сначала понятен. И в сценарии предусмотрены были жирные куски под эти ливни от ФСБ. Их легко заметить. Если за кадром сказано, допустим: «В наше распоряжение поступили эксклюзивные кадры из квартиры Касьянова …», то сами подумайте: разве сами журналисты могут поставить прослушку? Нас бы должны тогда были привлечь к уголовной ответственности за вторжение в частную жизнь.

— Дмитрий, вы сказали, что для вас последней каплей стала муниципальная кампания 2017 года. Но до этого вы понимали, что то, чем вы занимаетесь, это, скажем так, не совсем журналистика?

— Я на телевидении проработал много лет. Я работал на Первом канале корреспондентом. И не могу сказать, что никакой цензуры я там не помню. Цензура была на уровне выбора темы: мы об этом снимаем или об этом не снимаем. Но никто не лез в мою интервью: «Напиши вот так, напиши вот так».

К тому же надо понимать, что когда я в 2011 году работал с тем же Малков, то это было не то же самое, что в 2016-2017 годах. В 2011-м были фильмы о Лужкове, о Лукашенко, о большой политике. В этом была какая-то ответственность: да, Кремль хочет разоблачить криминальные связи, уголовные финансовые схемы лужковского окружения. Или был фильм о [экс-главу Банка Москвы] Андрея Бородина, на которого были предоставлены ФСБ материалы (речь идет о фильме НТВ «Дело в кепке — 3», — ред.). Эта история не касалась моей личной свободы, она касалась каких-то разборок внутри Кремля.

Но в 2017-м РЕН выпустил цикл «Либералам — черным налом». Я не помню, какой из них первый был — о «Открытую Россию» или о Навального. Были два подряд фильмы, а третий был для городских депутатов. Когда следят за Навальный и он знает, что за ним следят, то он ведет соответствующий образ жизни.

Но когда появилась история до выборов муниципальных депутатов и когда как компромат стали приносить материалы, что, мол, посмотрите, кого они выбрали в качестве кандидата — это некий страшный мерзавец, он, условно говоря, стекло разбил в 11-м классе, то я понял, что эта история касается лично меня. И я пошел на конфронтацию со своей редакцией, я начал с ними спорить. Я знал, что это закончится разводом, потому что сама модель работы, взаимодействия в этой редакции была построена на том, что спорам там нет места. Я знал, что сам Малков придумывал эти фильмы. Поэтому когда ты споришь, ты споришь не с ним, а с заказчиками. Я понимал, на что иду, но я не мог с некоторыми вещами соглашаться и об этом говорил. И то, что мы расстанемся, это было очевидно.

А вопрос появились только у вас или у кого-то из коллег тоже?

— Я понятия не имею, у кого какие вопросы были. Я не интересовался их душевной организацией, они чувствуют и так далее. Но сам я дошел до точки кипения, когда понял, что все это касается моей собственной свободы мысли. Оказалось, что любая высказанная точка зрения — повод бояться. То, что происходит с более или менее системной либеральной оппозицией, это еще цветочки, детские игры, по сравнению с действительно независимой, полностью внесистемной оппозицией, как анархисты. Вот там вообще не церемонятся. Если вы посмотрите такие уголовные дела, то там людей пытают током и заводят на них дела за террористическими статьям.

И кстати, очень важный момент — почему они это делают именно за террористическими статьями? Именно потому, что ФСБ не имеет права заниматься политикой, они и придумывают те статьи, которые есть в их компетенции. В их компетенции является терроризм, потому что мы пришьем? Мы пришьем терроризм. Или экстремизм.

— Дмитрий, когда вы работали в качестве сценариста над этими «фильмами-сенсациями», вы давали ФСБ какую подписку о неразглашении, что вы никогда и никому не должны рассказывать, с какими материалами вы работали?

— Я не давал никаких подписок о неразглашении, я вообще с ними никогда не встречался. Это было вполне очевидным. Ни один из моих коллег (даже из тех, кто ушел оттуда громко) не сказал об этом, потому что это невозможно сделать, не опасаясь за свою безопасность.

— Вы решили говорить, потому что вы сейчас находитесь за границей и чувствуете себя в относительной безопасности?

Если не говорить об этом и [со мной] то вдруг случится, то никто об этом не узнает

— Нет, я не чувствую себя в безопасности. Я просто принял решение, потому что у меня выбор какой? Если не говорить об этом и [со мной] то вдруг случится, то никто об этом не узнает. А если я об этом расскажу, то хотя бы знать люди о том, что случилось.

— После того как вы начали говорить, кто-то из бывших коллег связывался с вами? Писал? Звонил?

— Вы знаете, нет, никто из них ничего не написал. Вы же видите, что эта история просто замалчивается, даже не придумали, как ее комментировать пригожинським троллям. Они же не могут заявить, что их сценарист, писал их программы, не адекватен. Это было бы логично тупиком.

— Пока вы работали на государственном телевидении, вы рассказывали своим близким или друзьям, почему вы занимались?

— Нет, я не посвящал свою семью в детали своей работы. Вы поймите, я на телевидении проработал 17 лет, и эти Малковського проекты — это очень небольшой промежуток моей работы. Это чуть больше, чем полгода в 2011 году и около семи месяцев в 2017-м. Нет, я не смешивал личную жизнь и работу.

— А вам самому не было противно всем этим заниматься? Вы же часто рылись в чужом грязном белье?

— Когда мне приносили, действительно, нижнее белье людей, то я сказал (в том числе того же Малков и своему руководителю), что я не буду об этом писать. Различного характера там материалы были. Основная часть касалась финансов, денег. Это уже потом начали тянуть такого личного характера компромат.

Они не хотят признавать и будут отказываться, что ФСБ фактически занимается тем же самым, чем занимался раньше КГБ, служба превратилась снова в политическую полицию

Поймите мою мотивацию, почему я об этом рассказываю. Ведь они не хотят признавать и будут отказываться, что ФСБ фактически занимается тем же самым, чем занимался раньше КГБ, служба превратилась снова в политическую полицию. Эту эволюцию мы можем проследить. Если в 2011 году они публиковали какие междусобойного материалы, то в 2017 году все уже было гораздо шире. Вы мне говорите о моей там этическую позицию … Но я не мог знать, когда там оказался, что они принесут [за материалы], что они будут показывать. Ты приходишь на работу, а тебе говорят: «Пиши о вот это видео, там Касьянов с Пелевин …» Хотя это видео было опубликовано еще за пол года до этого в большом фильме. Просто посчитали, что это его еще раз нужно повторить. Типа люди не насладились в полной мере. Вот такая история.

— Мы дождемся, когда начнут говорить не только сотрудники телевидения, которые использовали видео наблюдение и прослушками телефонных звонков, но и те, кто все это организовывает?

— Они недавно приняли закон, по которому теперь вообще они как бы не обязаны ни в чем отчитываться. Их деятельность можно засекретить, так что никто даже из бывших сотрудников ФСБ не может ничего комментировать. Я сам работал на документальных проектах немало, и мы часто записывали бывших сотрудников, которые комментировали ту или иную историю с сюжетом. Но сейчас даже это невозможно, даже если мы говорим о каких-то прошлые вещи.

К тому же ФСБ не все делает своими руками. У них очень много ресурсов на аутсорс, движений вроде SERB, которые отрабатывают эфэсбэшный инфоповоды

К тому же ФСБ не все делает своими руками. Это тоже надо понимать. Нельзя буквально сказать, что именно эфэсбэшники по всем следят. У них очень много ресурсов на аутсорс, движений вроде SERB, которые отрабатывают эфэсбэшный инфоповоды.

А их инфоповоды — это фактически любое мероприятие оппозиции: какой-нибудь семинар или встречу. Они туда приходят, они пытаются это сорвать, они делают видеосъемку, которая затем выкладывается на каких помойных телеграмм каналах, используется телеканалами, в том числе для создания подобных фильмов, чтобы рассказывать, что на таких семинарах и встречах якобы происходит. Используется очень много различных инструментов. У них не так много своих людей, к тому же удобно, когда можно сказать «это не мы, это какие у нас волонтеры бегают, следят за оппозицией», — рассказал Радио Свобода Дмитрий Белоусов.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *